29

В полях бушевали метели, деревья гнули свои голые черные ветки, и каждое утро Янек находил на снегу трупы замерзших ворон. Погасший в лесу костер означал смерть человека, движения партизан стали резкими и неуклюжими, и Янеку постоянно мерещилось, что их бедные суставы вот-вот заскрежещут, как ржавые шестерни.

— Я только что слышала волка, — сказала Зося. — Он выл совсем рядом.

Добранский и Янек вернулись из леса с охапками хвороста. Их одежда и лица намокли от снега…

— Тут поневоле взвоешь, — заметил Добранский.

Они поднесли к огню окоченевшие руки.

— Наверное, привыкли, — сказала Зося. — Такая уж у них судьба — жить в лесу.

— Может, этот волк просто-напросто захандрил, — улыбнулся Добранский. — Устал от жизни и людей… Вернее, от жизни и волков.

Зося прижалась к Янеку.

— Мне было тяжело. Я думала о тебе.

— Вся разница между мной и волком в том, — сказал Янек, — что я не вою. — Он вздохнул. — А хочется.

— Тебе грустно?

— Нет. Но я ненавижу зиму. Ненавижу снег. В такую погоду можно подумать, будто земля создана не для людей и мы попали сюда по ошибке.

— Мы попали сюда случайно, — сказал Добранский. — Уж в этом-то будь уверен…

— Слушайте! — сказал Янек.

Ветер трепал деревья у них над головами.

— Леса тоже попали сюда случайно, — продолжал Добранский. — Но они веками копили мужество и терпение. Отчего же их не хватает людям?

— Я ненавижу снег.

— Ты несправедлив. — Добранский подбросил в костер пару веток, и сырая древесина зашипела, как сердитая кошка. — Ты несправедлив к нашему другу. — Он вытащил из-под гимнастерки толстую тетрадь. — Не устал?

— Так устал, что даже спать не могу. Читай.

— Рассказ называется: «Добрый снег». Действие происходит…

— Под Сталинградом.

Добранский засмеялся.

— Твоя взяла.

И он начал читать.

Они слышат, как в лесу воет волк. Нескончаемая жалоба, особенно ненавистная в этой оцепеневшей ночи.

«Подыхает от холода, — думает солдат Йодль. — Как мы…»

Сорок градусов ниже нуля. Вчера вечером в русских снегах заблудился патруль, и в крови восьмерых человек, похоже, начался ледоход. Сержант Штрассер отвечает на жалобу волка проклятием. Рядовой Грюневальд с благодарностью подставляет лицо его зловонному дыханию: как-никак тепло.

— Волки! — непроизвольно выкрикивает хриплым голосом капрал Либлинг.

«Русские волки, — думает рядовой Грюневальд. — Русские — как этот сковывающий конечности холод, как этот пытающийся засыпать тебя снег, как эти бескрайние, безлюдные просторы».

Он давно хотел побывать в России. Милая, романтическая страна с тысячами саней, несущихся по белым дорогам под серебристый перезвон колокольчиков. Беспокойная страна, стремящаяся утопить свою широкую душу в бесконечно печальной музыке, звуки которой повествуют о недолгом и быстро подавленном мятеже или о бьющем через край, но никогда не утоляемом желании, страна, где живут одними лишь мечтами; где величие человека измеряется возвышенностью его снов и где реальность считается низменной, незначительной вещью, которую терпят с равнодушным презрением. Рядовой Грюневальд многое знал о России. Царь и тройка, Кремль и «очи черные», Пушкин, икра, Советы, водка… эти слова всегда поражали его воображение, всегда будили в его сердце странный отзвук, непреодолимое и смутное желание. «Может, во мне течет русская кровь?» — с горячностью думает он.

Сорок градусов ниже нуля. «Что я здесь делаю?» — беспокойно спрашивает себя рядовой Венигер. Он сидит на снегу, расставив ноги, напряженный и негодующий. Его седые усы жалобно обвисли.

— Брр… — дрожит рядом с ним рядовой Вольтке.

— Ад — белого цвета! — внезапно делает открытие студент Карминкель. — Никакого пламени, одни вечные снега. Души грешников мерзнут в ледяной бане. А у Сатаны седая борода, он говорит по-русски и похож на Деда-Мороза…

Патруль — всего лишь горстка измученных пленников, сгрудившихся во враждебной ночи.

«Главное — не рассеиваться, — думает сержант Штрассер. — Командующий наверняка выслал на наши поиски лыжников».

В лесу волк снова подает голос — отчаянное, краткое тявканье.

— Это кто? — спрашивает рядовой второго класса Шатц.

По правде говоря, в немецкой армии никто не называет его по имени. Его товарищи и даже командиры говорят просто «дебил». Иногда какая-нибудь сердобольная душа скажет: «Этот бедный дебил». И все сразу понимают, о ком речь.

— Красная Шапочка! — раздраженно бормочет рядовой Йодль. — Заблудилась в лесу и плачет. Боится большого злого волка.

Штрассер начинает в сердцах ругаться. Ругается он долго, чтобы растормошитъ себя, чтобы напускным гневом разогнать кровь в жилах, стряхнуть неумолимо охватывающее его оцепенение.

«Нет, это голос русской зимы, — благодушно думает рядовой Грюневальд, — русского леса и степей. Голос бесконечной ночи, короткого и тусклого дня, похожего на вспышку сознания между двумя снами. Голос бескрайней земли и широких, как моря, рек…»

Его немощные и слабые мысли текут медленно, с трудом, словно бы сами бредут по пояс в снегу.

«Что я здесь делаю?» — снова спрашивает себя рядовой Венигер.

Эта фраза вертится у него в голове, как сумасшедшая пластинка на сломанном фонографе.

«Меня зовут Венигер, Карл Венигер. Моя профессия — бакалейщик. Мой магазин — на Гартенвег, 22, во Франкфурте-на-Майне. Я никогда не любил путешествовать. У меня трое детей. Старший уже ходит в школу. Скажите на милость, что я здесь делаю?»

— Брр… брр… брр… — убедительно дрожит рядом с ним рядовой Вольтке.

Его взор погас. Он почти ничего не чувствует. Он давным-давно испытал все виды страданий, которые способны были вынести его органы чувств. Его нервы омертвели. Тело одеревенело. Его можно почистить, как картошку. Он ничего не почувствует. Ни одна мысль больше не проложит путь по снегу, которым ему засыпало голову. Ведь голова его набита снегом. Он не может сказать, как снег туда попал, но факт остается фактом: снег там. Целые сугробы. Когда-нибудь рядовой Вольтке очень этому удивится, но в своем нынешнем состоянии он не способен удивляться и вообще на что-либо реагировать. Его мозг замерз под снежными сугробами. И только зубы все еще живут и машинально двигаются, без остановки издавая этот неприятный звук: «Брр… брр…»

В лесу слышится волчий вой, и от него ночь становится еще непрогляднее, мороз — еще лютее, а студент Карминкель уже не в силах разобраться, отчего холодеет у него сердце — от снега или от этого отчаянного воя, словно бы заранее оплакивающего неминуемое поражение и тщетность любых попыток спастись и правящего роковую тризну по людским надеждам.

«Красная Шапочка? — думает рядовой второго класса Вольтке. Это имя ему что-то напоминает… но что именно? — Это ребенок! — неожиданно вспоминает он. — Маленькая девочка… Я слышал о ней… еще в детстве! Наверное, она давным-давно заблудилась в лесу…»

— Сержант! — восклицает он. — Разрешите мне пойти поискать ее?

— Дебил! — уныло бормочет Штрассер.

Но добрый солдат Шатц к этому привык. Он поднимается, пытается собрать свои безжизненные конечности и встать по стойке «смирно», как положено по уставу, и говорит:

— Сержант, в «Учебнике завоевателя» сказано, что добрый немецкий солдат обязан проявлять заботу о маленьких детях, дабы снискать уважение и преданность жителей завоеванной страны!

«У него еще есть силы говорить! — думает сержант Штрассер с восхищением. — У него еще есть силы бросаться громкими фразами, тогда как мне, сержанту Штрассеру, кавалеру Железного креста, хочется выть! Может быть, он один останется в живых? Может, завтра он предстанет перед командующим, вытянется по стойке „смирно“ и скажет: „Рядовой второго класса Шатц. Имею честь доложить вам, что патруль в количестве восьми человек под командованием сержанта Штрассера заблудился и умер от холода. Я — единственный, оставшийся в живых“.»

— Сидеть! — орет он.

Вдруг он слышит чей-то храп и резко оборачивается: рядовой Йодль спит, уткнувшись лицом в снег.

— Разбудить его!

Никто не шелохнулся. Люди превратились в восемь неподвижных точек в необъятном белом безмолвии. Штрассер начинает трясти рядового Йодля, бить его по лицу и растирать — не столько чтобы согреть его, сколько чтобы согреться самому. Наконец рядовой Йодль раскрывает мутные глаза:

— Девушка! — бормочет он. — Красивая русская девушка!

Долгими одинокими ночами он не раз клялся себе, что, в случае легкой победы, будет заниматься любовью со всеми русскими девушками подряд. Но в этой безлюдной стране он так ни одной и не встретил. И вот теперь, когда он, наконец, нашел теплое милое создание, сержант Штрассер пытается его отнять,

— Она моя! — вопит рядовой Йодль.

Он отбивается. Двое мужчин борются. Их движения причудливы, замедленны, словно они дерутся под водой.

«Что я здесь делаю? — снова спрашивает себя рядовой Венигер. — По профессии я бакалейщик. Торгую деликатесами, солью и перцем. Я не торгую снегом!»

— Брр… брр… брр… — слабо стучат зубы рядового Вольтке.

Вдруг рядовой Грюневальд перестает ощущать свое тело. Он больше не может отличить его от снега, на котором сидит, — так, словно бы его плоть и снег, этот добрый русский снег, полностью перемешались и превратились в единое, бесконечно холодное вещество.

«Может, я снеговик, которого ребятишки слепили во дворе берлинской школы?»

Холод медленно ворует у него тело, с ним остаются только смутное сознание того, что он жив, да туманные, сбивчивые мысли, роящиеся в голове:

«А весной распускаются почки, и все вокруг зеленеет. Степь… На солнце тепло и хорошо. Черная земля… Царь… Волга, Волга… Святая Русь… „Интернационал“…»

Небо усеяно звездами, но это враждебные огни, сверкающие льдинки. «Скоро ты перестанешь мерзнуть!» — кричит чей-то голос в голове капрала Либлинга, в сорок градусов мороза. Сидящий рядом студент Карминкель удивлен до глубины души. И весьма обеспокоен. Там, где минуту назад пролегал белоснежный простор, теперь он видит господина профессора Куртлера, восседающего за кафедрой во всем грозном великолепии экзаменационного дня. Все это действо вызывает у студента Карминкеля стойкое отвращение. Он был призван на службу, едва начав готовиться к экзамену на степень бакалавра, и почти ничего не успел выучить. Он считает, что со стороны господина профессора Куртлера бесчеловечно вот так преследовать его посреди русских снегов.

«Кандидат Карминкель, — говорит профессор, — я экзаменую вас по географии». Он слегка свешивается через кафедру и тычет в Карминкеля указательным пальцем. «Посмотрим… что вы знаете о России?» Студент напрягает память, но не может вспомнить ничего, кроме смутных элементарных представлений. «Волга впадает в Каспийское море, — невнятно бормочет он. — В России проживает сто семьдесят миллионов человек». На ум приходят отдельные фразы, обрывки из учебника географии без начала и конца. «Украинские черноземы — одни из самых плодородных в мире. Россия простирается от Черного моря до Арктики…» Он внезапно останавливается: в голове пустота. Господин профессор Куртлер смотрит на него угрожающе: «Это все, что вы знаете о России, кандидат Карминкель?» Начинается снегопад. Он мгновенно превращает их в призраков и застилает звезды. Не видно ни зги, и все опасности кажутся реальнее. Рядовой Йодль видит русскую девушку — красивую русскую девушку со светлыми волосами. Приподняв сорочку и усевшись на снег, она снимает с себя подвязки и чулки. Похоже, ее вовсе не волнует смертельный холод, она встряхивает светлыми волосами и продолжает стягивать чулки, бесстыжая и теплая. С игривой улыбкой на губах рядовой Йодль спешит присоединиться к ней. Он быстро сбрасывает сапоги и раздевается, дрожа от возбуждения…

— Чертова… девчонка… шлюха, — задыхаясь, шепчет Штрассер.

Наполовину раздетый рядовой Йодль сидит на снегу. Снежинки сыплются все гуще и гуще. Двое мужчин снова начинают бороться, двигаясь, как обессилевшие пловцы. Но на сержанта Штрассера неожиданно нападают. Кто-то сзади ставит ему подножку, мертвой хваткой берет его за пояс и начинает неумолимо давить ему на грудь. Сержант Штрассер отпускает рядового Йодля, бросая его на произвол судьбы. Нечеловеческим усилием он вырывается из объятий и, пошатнувшись, поворачивается.

— Боже милостивый!

Теперь он все понимает. Перед ним исполинский снеговик с угольками вместо рта, носа и глаз. Точь-в-точь похожий на снеговиков, которых он сам когда-то лепил на тротуарах Мариенштрассе, но гораздо, гораздо больше: не видно даже, где он начинается и где заканчивается. Кавалер Железного креста сержант Штрассер не дрогнул. Теперь он знает, кто сбил с дороги его патруль. Как настоящий немец, он принимает вызов. Сжав кулаки, бросается в атаку, крича по германскому обычаю. Но великан испаряется. Он знает, каково драться с добрым немецким унтер-офицером, прошедшим долгую захватническую войну. Он испаряется. Воспользовавшись своим цветом и материалом, мгновенно прячется и спокойно ждет более благоприятного момента, чтобы напасть снова. Плотно сжатые кулаки сержанта Штрассера натыкаются на снег. Сержант наносит ему сильные, беспорядочные удары, катается по нему, охмелев от отчаяния, и осыпает его невыразимыми проклятиями.

«Так нельзя… я растрачиваю силы… Он только этого и ждет… В этом вся его тактика. Его проклятая русская тактика!»

В неподвижном воздухе весело кружатся бесформенные, неосязаемые снежинки. Воет волк.

«Этого ребенка нельзя там оставить…» — думает рядовой второго класса Шатц.

Он встает и начинает идти. Это дается ему с трудом. Он еще никогда не прилагал столько усилий для того, чтобы переставлять ноги.

«Это труднее, чем взбежать на колокольню Кёльнского собора, — с изумлением думает он. — Красная Шапочка… Я спасу ее».

Сержант Штрассер поднимает голову и видит во мгле рядового второго класса Шатца, ковыляющего к лесу в десяти метрах от него.

— Стоять! — кричит он.

Он хочет подняться. Рядовой Шатц, конечно, дебил, однако он из его отряда, и сержант Штрассер несет ответственность за его жизнь перед всей Германией. Он хочет подняться, но в ту же секунду кто-то прыгает на него сверху, садится ему на спину и пытается повалить его на землю. Сержант Штрассер поворачивается на сто восемьдесят градусов и сразу же узнает белую массу, готовую погрести его под собой… «Снеговик!» Он бросается в атаку. Но подлый агрессор тотчас исчезает, маскируясь своей врожденной белизной…

Студент Карминкель делает новую, мучительную попытку вспомнить.

«Итак, это все, что вы знаете о России?» — повторяет господин профессор Куртлер, и его рот искривляется в саркастической улыбке.

«Украина — житница России, — мямлит студент. — Русский уголь и железную руду добывают на Урале, а нефть — на Кавказе. Самые большие заводы в мире находятся в Днепропетровске… В Крыму вечная весна… Россия необычайно богата полезными ископаемыми!»

Господин профессор Куртлер расплывается в улыбке.

«Вы закончили, кандидат Карминкель?»

«Волга впадает в Каспийское море», — бестолково бормочет студент.

«Ну что ж, вынужден сказать вам, что вы забыли о самом главном, кандидат Карминкель».

Студент поднимает на профессора испуганный, умоляющий взгляд.

«Вы совершенно забыли сказать о СНЕГЕ, кандидат Карминкель».

Рядовой второго класса Шатц добрался до соснового бора. Он очень рад этому, поскольку уже не в состоянии сделать ни шага. Его ноги отвечают на все его усилия не подобающей воину дряблостью, граничащей с неповиновением.

— Шагом марш! — строго командует им рядовой Шатц.

Но несмотря на двадцать пять лет доброй и верной службы, его ноги упорно сохраняют досадную неподвижность.

— Под трибунал! — решительно вопит рядовой Шатц.

Тогда его правая нога, как более дисциплинированная или просто напуганная угрозой, медленно поднимается и шагает на семьдесят пять сантиметров вперед — предписанную уставом длину походного шага.

— Отлично, правая нога! — подбадривает ее солдат Шатц. — Продолжайте. Я представлю вас к награде.

Его мысли совершенно запутываются. Он остается стоять, беззащитный, как черное пугало на снегу. Чувствует, как его дыхание слабеет, сердце останавливается, а жизнь выходит из него, вопреки всем воинским уставам. Жизнь покидает его, убегая из его крови и застывших легких…

— Оставить свой боевой пост перед лицом врага! — пытается пожурить ее добрый солдат Шатц. — Это очень тяжкий проступок, жизнь…

Но жизнь беспощадно продолжает дезертировать. Он пытается вспомнить, зачем пришел в лес. «Красная Шапочка…» Из последних сил он оглядывается и видит два зеленых глаза, горящих в темноте свирепым нетерпением. «Добрый… немецкий солдат… защищает… маленьких детей… чтобы снискать… уважение и любовь… завоеванных народов…» Зеленые глаза опасливо приближаются, но жизнь, его немецкая жизнь, забыв о форме, которую носила, и двадцати пяти годах верной и славной воинской службы, уже дезертировала: она вероломно оставила свой пост и бросила замерзшее и уже бесчувственное тело рядового второго класса Шатца на съедение голодному врагу.

«Да, — говорит господин профессор Куртлер, — вы совсем забыли о СНЕГЕ, кандидат Карминкель. Именно СНЕГ является главным сокровищем России и придает этой стране ее национальный характер. Именно СНЕГ укрывает и оберегает все остальные ее богатства, которые вы, кстати сказать, так дурно перечислили, кандидат Карминкель. Именно СНЕГ охраняет ее нефть и железную руду, ее золото и уголь, и ее самые плодородные в мире черноземы. Именно СНЕГ на протяжении многих веков давал отпор завоевателям, отправлявшимся на штурм ее сокровищ, и безжалостно смыкал свои белые руки над их трупами. Вы совсем забыли о СНЕГЕ, кандидат Карминкель».

«У меня было слишком мало времени для подготовки к экзамену, господин профессор!» — взмолился студент.

Господин профессор Куртлер что-то черкнул в своей записной книжке.

«Я вынужден вам сообщить, что вы не сдали экзамен, кандидат Карминкель.

Но мы дадим вам первоклассный шанс изучить русский снег исчерпывающим образом. Наилучшее обучение — это обучение практическое. Мы отправим вас на завоевание России, кандидат Карминкель!»

«Я отказываюсь! — вопит студент. — Я отказываюсь, господин профессор».

Но уже поздно, слишком поздно для студента Карминкеля. Ему велели явиться к другому экзаменатору, более важному, но зато и более склонному к состраданию, нежели господин профессор Куртлер. Снег укрывает его безжизненное тело. Над ним весело кружатся тысячи снежинок, ложась на его остекленевшие глаза и посиневшие губы. Не хватает только приятной музыки и, возможно, цыганского хора, чтобы придать еще больше веселья этому славному празднику русских снежинок… Рядовой Грюневальд вытягивает руку, пытаясь поймать их. «Добрый снег. Легкие, кружащиеся снежинки… Прелестное конфетти великого праздника зимы… Россия — прекрасная страна, сударь… Водка… Кремль…

С горок спускаются дети на санках… Икра… Серебристый перезвон колокольчиков…»

Сорок градусов ниже нуля. Рядовой Йодль наконец-то одержал сладострастную победу. Настиг свою русскую девочку — великолепное, бесстыжее, светловолосое создание; извечную искусительницу миллионов завоевателей. Он лежит на животе, абсолютно голый и крепко зажатый в ее ледяных объятиях. Она прижимает к себе своего нового завоевателя и запечатлевает на его отвердевших гyбax победный поцелуй. Сидящий поблизости рядовой Венигер больше ни о чем себя не спрашивает, а зубы рядового Вольтке больше не стучат. Капралу Либлингу больше не холодно… Вот тогда-то сержант Штрассер и решает призвать своих солдат к порядку.

— Встать! — кричит он, но с его губ не слетает ни звука.

Он поднимает оторопевший взгляд и видит перед собой снеговика, возвышающегося над ним во весь свой исполинский рост. Но на сей раз сержант Штрассер не бросается в атаку. Как настоящий немецкий воин, он умеет отступать и признавать свое поражение. Он просто снимает с себя Железный крест, прикрепляет его к груди великана — кладет его на снег — и говорит:

— Ты заслужил его больше, чем я.

И в то же мгновение безжалостный снеговик наваливается на него, а душа сержанта Штрассера щелкает каблуками, вытягивается по стойке «смирно» и строевым шагом проходит сквозь вековечные пространства, вытянутой рукой приветствуя фюрера немецких душ, терпеливо поджидающего его у врат Валгаллы тевтонских воинов… На губах доброго немецкого солдата Грюневальда блуждает счастливая улыбка. В эту минуту ему оказывают роскошный прием. Он медленно плывет на легком челне по волнам тихого Дона. Русский народ — весь русский народ: калмыки и киргизы, грузины с Кавказа, запорожские козаки, суровые узбекские горцы, украинцы, татары, сибирские крестьяне, евреи, курды — все двадцать семь национальностей устраивают ему бурную овацию. Миллионы людей полными пригоршнями бросают в него конфетти, знаменитое русское конфетти — белое, ледяное, кружащееся… И съедают целые тонны икры, и выпивают целые бочки водки за здоровье своего нового завоевателя, и хором поют в его честь «Очи черные». И цари, все русские цари — и самозванец Борис Годунов, и Иван Грозный со своими боярами, и Петр Великий, и все остальные толпой выходят из Кремля, чтобы приветствовать его, и смеются, проходя мимо — там даже Ленин, сбежавший из своего мавзолея, и весь великий русский народ, все сто семьдесят миллионов жителей показывают пальцем на доброго немецкого солдата Грюневальда — Грюневальда-Завоевателя, Грюневальда-Великолепного — и громко, беспрестанно хохочут, держась за бока и ударяя себя в живот, смеются до упаду от безграничной радости и швыряют ему в глаза, в рот и в глотку свое красивое русское конфетти — белое, ледяное и кружащееся, которое мало-помалу засыпает его и перекрывает ему дыхание. И безжалостно гремит гомерический смех… И медленно течет тихий Дон… И так же медленно падает снег. Медленно, посреди бескрайнего и почти мистического безмолвия, он выполняет свою историческую задачу. Старательно, равнодушно и спокойно погребает завоевателей. Хладнокровно и без лишней спешки… Большие, легкие, беспощадные снежинки. Снег. Добрый снег.


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27-28-29-30-31-32

Яндекс.Метрика

Счетчик PR-CY.Rank